ПОДОЛЬСКИЙ КУЛЬТУРТРЕГЕР

 

“ЧТО МНЕ ШУМЕЛО, ЧТО МНЕ ЗВЕНЕЛО

НЕДАВНО ПРЕД ЗАРЕЙ НА РАССВЕТЕ?..”

 

Непостижима и до конца не изведана природа человеческих увлечений. Одни подвержены им чуть ли ни с детства,  другие -  в зрелом возрасте. Но суть остается  та же: они прочно овладевают помыслами и стремлениями, оттесняя многое на задний план. И вот уже все свободное время  человек отдает  поискам редкой  книги, марки,  открытки, занимается резьбой по дереву, чеканкой, разводит экзотических рыб или  диковинные кактусы. Список можно продолжать до бесконечности.

Нередко увлечения мирно соседствуют с  профессией, но бывает и так, что  становятся главным делом жизни.

В литературе обрели свое призвание Чехов, Вересаев, Булгаков. Композитором стал химик Бородин. Морской офицер Римский-Корсаков – создатель поэтичнейших опер “Снегурочка”, “Садко”, “Майская ночь”.  Если ближе к современности,  литераторами стали медики Ю.Крелин, Ю.Щербак, безвременно ушедшие Григорий Горин, Михаилом Чулаки. На “скорой” начинал Александр Розенбаум.  “Медицинский” ряд особенно обилен.  Впрочем,  чему удивляться? В медицине и в искусстве главный объект – человек. Хороший врач, как и хороший литератор, всегда владеет тайнами человековедения, особой душевной зоркостью. Слово убеждает, слово исцеляет…

Не случайно делаю  такой акцент. Хочу рассказать о литературном увлечении, даже больше – настоящей страсти, осветившей последние годы жизни нашего земляка, талантливого хирурга Николая Ивановича Коркина. 

Строго говоря, без литературы он никогда себя не мыслил. Писал стихи, прозу, были у него и драматургические опыты. Активно сотрудничал с литературным объединением “Взлет”, существовавшим в свое время при Доме культуры им. Карла Маркса. Как всякому пишущему, хотелось ему  печататься, найти отклик в читательских сердцах.  Запасом впечатлений он располагал богатейшим – своим, не заемным.

Военфельдшер санитарного поезда в годы войны, хирург-фтизиатр, лечивший людей от тяжелого недуга в Якутии, а потом в Подольске, он обладал острым взглядом, непредвзятым мнением, цепким умом. Во всем ему хотелось дойти до самой сути. Немудрено, что литературная тропа привела его к истокам,  к замечательному памятнику древнерусской литературы - “Слову о полку Игореве”, которым так восхищался  когда-то Александр Сергеевич Пушкин.

…Попалось  как-то на глаза Коркину издание, где рядом с современным привычным переводом “Слова” был воспроизведен его древнерусский оригинал. Трудно передать душевное волнение, которое испытал он, вглядываясь в вязь старинных начертаний – сплошную строку, без привычной разбивки на  слова, предложения, строфы. Из такого сплошного текста  смысл  приходилось добывать, как  ядра из ореховой скорлупы, - бережно, чтобы не нарушить оболочку слова, не нарастить его чуждым элементом, или, наоборот, насильственно не усечь.

Множество  всяческих тонкостей, доступных лишь знатокам древних летописей, пришлось постигать в ходе работы. Что за таинственные знаки бегут над строкой?  Как расшифровать многочисленные сокращения? Какие буквы вставлять в пропусках? Получалось, что прочитать, а тем более перевести текст, можно было не иначе, как предварительно графически точно его реконструировав. Как человек  любознательный, попробовал Николай Иванович разгадывать эти ребусы, строка за строкой – и незаметно увлекся всерьез, стал добиваться логической связи частей, стройности перевода.

Зачем переводить уже известное?– резонно возникает вопрос. Еще со школьных времен на уроках литературы  каждый  в меру своей прилежности  прочно усвоил:  “Слово” было переведено  в начале позапрошлого века его первооткрывателем Мусиным-Пушкиным. Известны блестящие поэтические переводы В.Жуковского, Д.Минаева, Л.Мея, Н.Заболоцкого.  А ближе к нашему времени  - А.Чернова, В.Сосноры, И.Шкляревского. Серьезно занимались текстологическими исследованием “Слова” и его переложением  специалисты по древнерусской литературе В.Ржига, С.Шамбинаго, С.Шервинский. Наконец существует научная реконструкция с добротными комментариями академика Дмитрия Сергеевича Лихачева. И все-таки (вот загадка!)  канонического перевода “Слова” до сих пор не существует.

Восемь веков, отделяющие от времени создания литературного памятника, – срок внушительный. Многие  первоначальные значения слов утеряны, иные неузнаваемо изменились. Добавились искажения, наслоения, внесенные переписчиками. Так или иначе, каждый из них пытался по-своему “домыслить”  за  неведомого древнего автора. Отсюда разночтения в переводах, наличие “темных”, трудно переводимых мест. Они  как пробный камень для  все  новых поколений исследователей,  заставляющий их отправляться  на увлекательные поиски истины.

Не избежал такого искуса и доктор Коркин, однако очень скоро понял,  что одних догадок и озарений недостаточно. Нужен основательный научный аппарат, надежная исследовательская методология. С головой ушел в изучение старославянского языка, его лексического и грамматического строя, историко-литературных  и геополитических реалий древней Руси. Обложился словарями родственных славянских языков, летописными сводами, различными изданиями  “Слова”.

33 страницы перевода,  а к нему комментарии на 144-х страницах – таков итог напряженной работы Н.И.Коркина над  литературным памятником. В  аннотации к нему сказано:

“Переводчик, использовав новую разбивку текста, применив иную пунктуацию, палеографически (то есть согласно правилам древнерусского написания) обосновал дословно точный перевод “темных” мест. В результате изменился смысл многих строф и предложений”.

Естественно, во всей полноте оценить такой труд, его достоинства и недостатки под силу только  специалистам по древнерусской литературе.  Но  изначально ясно – вдохновлен он великой любовью к литературе, желанием полнее раскрыть смысл и первозданную красоту гениального памятника.  Николая Ивановича не покидала надежда ознакомить когда-нибудь со своей работой академика Лихачева. Но к тому времени тот был уже болен. И как врач и истинный интеллигент, Коркин не осмелился его беспокоить. А потом и сам занемог.

Теперь о сути некоторых коркинских трактовок и гипотез.  “Слово” он считал строго реалистическим произведением, чуждым всяческим мифологизмам. Вот  почему в его переводе  отсутствуют сказочные мотивы, почти обязательные в канонических школьных текстах. Вспомните:

 

“Тогда вступил Игорь в золотое стремя

и поехал по чисту полю.

Солнце ему тьмой путь заступало;

Ночь стонами грозы птиц перебудила;

свист звериный встал,

встрепенулся див –

кличет на вершине дерева,

велит прислушаться  - земле незнаемой…”

 

Этот самый “див” нам  преподносился  как некое волшебное существо – недобрый вещун, насылающий беду. У Коркина же это   вполне конкретный лазутчик-половец, который,  взобравшись на дерево, свистом предупреждает басурманов о приближении Игорева войска. Интересно,  что такая догадка присутствует и в поэтическом переводе Николая Заболоцкого. Правда, рядом с тем же самым злополучным “дивом” - в качестве сравнения: “Кличет Див над ним с вершины древа. Кличет Див, как половец в дозоре”.

Вполне  возможен еще один “реалистический” вариант, почему-то  до сих пор никем не озвученный. Между тем, в “Толковом словаре живого великорусского  языка” В.И.Даля  находим: “дивъ”  -  “зловещая птица; вероятно пугач, филин”. По логике вещей именно филин присутствует в тексте “Слова” -  в дополнение к многочисленному миру пернатых, встречающихся  в сюжете, - соколу, кречету, орлу, ворону, гоголю, лебедю. Это особенность поэтического мира “Слова”: природа и человек в нем едины. И когда в самом начале похода Игоря случается затмение солнца (“солнце ему тьмой путь заступило”), среди дня  как бы наступает ночь,  пробудиться, “встрепенуться” могла именно ночная птица, каковой и является филин. Ну и для коркинского  дива-лазутчика,  при желании, тоже можно найти лексическое подкрепление в родственных славянских языках. “Дивитися” – в украинском языке значит “смотреть”. Лазутчик как раз и призван все высматривать и вовремя оповещать кого следует.

Логика у  Н.И.Коркина была царицей доказательств. Но, в отличие от автора схожего афоризма,  с инакомыслящими он  не расправлялся – он с ними яростно полемизировал, выстраивая несокрушимые, по его мнению,  бастионы доказательств.  Так категорически отвергал он   вольную фантазийную  трактовку сцены гибели одного из героев повествования - князя Изяслава Васильковича, - этом классическом “темном” месте, породившем особенно много разночтений.  В защиту своей версии  Коркиным  даже написана отдельная специальная статья с характерным названием – “Одна буква”. Как известно,  в древнерусском языке не имелось устоявшейся орфографии.  Одно и тоже слово нередко писалось по-разному, да и пунктуация существенно разнилась от нынешней. Отсюда вольное или невольное переосмысление понятий  различными интерпретаторами. И даже одна буква   могла коренным образом изменить смысл.

 Много нетрадиционного, поражающего остротой взгляда,  эрудицией, встретит внимательный читатель в его переводе “Слова” и  комментариях, где шаг за шагом, скрупулезно дается разъяснение каждому  варианту трактовки.

Заканчивал Николай Иванович свою работу, уже будучи тяжело больным. Предчувствуя,  что дни его сочтены,  каждую свободную  минуту он отдавал переводу, не ставил точку, пока не добивался  желанной ясности и стройности мысли.

О его всепоглощающем увлечении знали только самые близкие люди. Меня с Николаем Ивановичем познакомил его давний друг, тоже врач, Юрий Александрович Гельвиг. Знакомству предшествовал его рассказ. Привожу его полностью.

“С Николаем Ивановичем меня связывало многое – профессия, соседство, общие интересы. Был он замечательным специалистом, делал в свое время сложнейшие операции. Пациенты ему очень доверяли. А контингент у него, сами понимаете, был нелегкий. Но он умел убедить, внушить веру в добрый исход. Сколько его помню, он никогда не уклонялся он от общественных нагрузок, как тогда говорили. Натура у него была деятельная.

Любил поспорить, столкнуть мнения. Много читал первоисточников, исторической литературы, собрал большую библиотеку. Всегда тянуло его к бумаге. При всем при том затворником его не назовешь. Любил путешествовать, отлично водил машину. Не раз сиживали с ним на зорьке у Селигера.

А потом его как подменили. Увлекся “Словом”, занялся переводом - и остальное перестало для него существовать. Нездоровье, конечно, тоже свою роль сыграло.  Я, как вы догадываетесь, не большой знаток древности. Кроме школьных, никаких особых познаний не имел. Но из любопытства перечитал “Слово о полку Игореве”, постарался вникнуть в занятия  моего друга. Неожиданно для самого себя   я тоже очаровался  этим замечательным творением древнего автора,  как-то по-новому осознал,  сколько глубин оно в себе таит. И если поначалу закрадывалось сомнение, уж не чудачеству ли подвержен мой  Николай Иванович,  то вскоре  проникся уважением к его упорному, я бы даже сказал, подвижническому труду, свидетелем которого стал”.

…В больничную палату к Николаю Ивановичу меня привел все тот же доктор Гельвиг. Не скрою, хотелось прояснить некоторые места  перевода, показавшиеся мне спорными. Колебалась, уместно ли в такой обстановке заводить дискуссию…  Но таким живым  благодарным  светом засияли  глаза на исхудавшем, бледном, с оттенком желтизны лице,  что всякие сомнения отпали. Говорить надо было о “Слове” и только о нем. О здоровье лишь  в последнюю очередь, а может  и вовсе не надо. Я назвала  строку текста – он тут же ее подхватил, продолжил, наизусть прочитал весь отрывок, попутно  растолковывая открывшийся ему смысл.

Его память  хранила не только сам текст, но  и все существующие варианты переводов. Мысленным взором он охватывал драматические события княжеских междуусобиц, воспроизводил мельчайшие подробности похода князя Игоря – по дням, и даже по часам, с привязкой на местности, словно сам прошел весь путь как воин  с доблестной  дружиной. Под напором его убежденности мои аргументы заметно поблекли…

Случилось так, что следующая наша встреча оказалась последней, буквально за несколько часов до  кончины Николая Ивановича. Трудно в такое верится, но свидетельствую: слова, которые он произносил еле различимым уже шепотом, были о том же – о сокровенном. Виделась ему как венец всех трудов – книга. А в ней под одной обложкой целый свод – историческая справка о Руси Х1-Х11 веков, летописные свидетельства о походе Игоря на половцев,  текст “Слова о полку Игореве” в  списке, обнаруженном Мусиным-Пушкиным, и, наконец, его собственный перевод с комментариями, родившимися в  часы  долгих раздумий.

Кто знает,  быть  может увидим мы еще когда-нибудь изданный заветный труд земляка. У нас положено   прекрасное начало  - серия “Культурно-историческое наследие Подольска”. Возможно, гипотезы Н.И.Коркина пополнят копилку идей, которые время от времени будоражат чинный мир академических канонов. Ведь писал же Дмитрий Сергеевич Лихачев: “Как невозможно в любой, самый большой телескоп  вместить реальную звезду, так невозможно любым, самым хорошим переводом, заменить гениальное произведение. Десятки, сотни телескопов будут направлены на “Слово о полку Игореве”, и все они, если они действительно добросовестны и компетентны, будут открывать в нем что-то новое, не замеченное предшествующими”.

Да,  ничего не пропадает втуне в жизни человеческого духа. Личность творческая, ищущая, всегда создает вокруг себя поле притяжения. Не исчезнут  бесследно дни и труды Николая Коркина. Недавно, листая подшивку “Подольского рабочего”, обнаружила литературную страницу, подготовленную студийцами “Взлета”. Она открывалась “Плачем Ярославны” в переводе Николая Коркина.  Звучали  стихи  Коркина и на вечере его памяти.

А мне почему-то не дают покоя  строки,  которые вынесла в заголовок: “Что мне шумело, что мне звенело недавно перед зарей на рассвете?..” Видно, чего-то не успеваю делать. Надо торопиться…